Эдмонд Леопольдович Леонович, создатель и хранитель уникального дендрария и лесопарка "Сосняки" возле поселка Гулагарак в Степанаванском районе, ровно 53 года провел на северных склонах Пушкинского перевала. Он прожил долгую и славную жизнь и до самого последнего дня трудился с азартом молодости. Умер, когда ему перевалило за девяносто.
Я знала его много лет, и меня, как и многих, вводили в заблуждение его моложавость и энергия. Я все откладывала на потом запись его удивительных мыслей, а они были таковы, что впору было писать книгу. Я мысленно назвала эту ненаписанную книгу "Мудрец с северного склона", имея в виду Пушкинский перевал.
Помню свой самый первый приезд в Галагарак. Когда мы поднялись по тропинке вдоль сосняка и вышли на просторную площадку с разбитыми на ней цветниками и уютными коттеджами, в лицо нам ударил склон высокой горы с кудряво стелющимся хвойным лесом. Такие минуты запоминаешь навечно. Теснота сосен раздвинулась, позволив нам увидеть грандиозную горную панораму. В центре площадки стояла группа людей, уже, видно, заканчивавших осмотр. Экскурсоводом был сам основатель лесопарка "Сосняки" Эдмонд Леопольдович Леонович, худощавый подтянутый человек чуть выше среднего роста. Годы ничего не могли поделать с ним. Конечно, чистейший горный воздух, работа в лесу, а не в тесных прокуренных комнатах, отсутствие выхлопных газов и стрессов. Но нет — такую стать и бодрость сохраняет другое. В старину эту породу людей называли святыми, подвижниками. Собственно, любой хороший мастер своего дела — из их породы. Это люди, твердо знающие, чего хотят, и могущие в пределах своей профессии все.
Леонович получил лесопарк из рук лесничих в 1933 году. И с тех пор более полувека был "отцом" лесов этой части Армении. Лесистые склоны стали жилищем мудреца.
…Мать его, француженка, приплывшая на пароходе в Батум в конце XIX века и устроившаяся гувернанткой, встретилась с его отцом-поляком, род которых проживал в этих местах уже давно. Леоновичи были земледелами, и эту страсть к земле, к вольным просторам унаследовал и их сын. Генетически же польская кровь сказалась в нем в том смысле, что он всегда любил земли не сухие и каменистые, а влажные и покрытые лесом. Приехав в Армению, попал сначала в Арзни, но сухая, выжженная буйным солнцем земля была не по сердцу ему как сыну севера, и лишь в Гулагараке, в Степанаванском лесничестве он нашел влажность и обильную зелень.
Жена Эдмонда Леопольдовича была армянкой. Позже он женился вторично, и тоже на армянке. Я застала эту его жену — преданную мужу Элю Долмазян. Она и сегодня живет в Степанаване и остается столь приветливой в свои 87 лет. Поляки, французы, армяне — все смешалось на северном склоне…
Мы шли тогда по крутым дорожкам, часто присаживаясь на скамьи, останавливались у панорамных точек. Собственно, мы гуляли среди детей Леоновича — его деревьев. Среди выросших крепышей и среди погибающих, а то и уже погибших. Выживших было больше, несмотря на суровые климатические условия северных склонов Пушкинского перевала. Это была "мастерская" Леоновича, и передо мной вставала не только сама работа, но и нелегкая цена ее. "У каждого свои неприятности. У нас, например, это климатические гримасы. Ветры здесь, в "Сосняках", свои собственные, дующие с Пушкинского перевала и до Степанавана даже и не всегда доходящие. То град не ко времени величиной с терн, то ливни с гор, смывающие труд многих лет".
Эдмонд Леопольдович сказал это так просто, как бы невзначай, с мягким юмором, что мне невольно стало стыдно за наши мелкие неприятности, которые там, в городе, кажутся величиной с гору. "Я беспредельно люблю природу. Посмотрите, как меняется освещение, — вот розовая облачность и сразу же багровые, закатные оттенки листвы. Сколько лет я наблюдал эти оттенки и все не могу пресытиться". Передо мной был поэт. В общем-то, я давно поняла, что каждый великий труд вливается в поэзию, но чтобы все сразу в одном человеке: и юмор (польский юмор), и строгая жизнь подвижника, и поэзия!
Все несметные гектары, которые занимает лесопарк, обойти мы, естественно, не могли, но это было и необязательно. Основная идея просматривалась четко: обогатить флору Армении, привить устойчивые сорта, добиться акклиматизации растений. Посаженные деревья только тогда будут долговечными и полностью раскроют свои декоративные свойства, когда предоставленные им условия обитания будут отвечать их экологии.
"Многие государства теперь бьются над изобретением различных фильтров для очистки воздуха, но все выходят несовершенными. Вот лучший фильтр!" Леонович показывает на дерево. "Сосна. Какой силой обладают ее смолы! А гектар можжевелового леса может убить бактерии целого маленького городка. Под орешником можно отдыхать целый день — насекомые там не водятся. Вот почему это дерево так любят на Востоке. Но ночью орешник выделяет совсем иные летучие вещества, от которых можно встать утром с головной болью. Занесите ветку пихты в класс — и вы резко измените сгущенный воздух школьного помещения. Даже одно антоновское яблоко, принесенное в комнату, тут же меняет атмосферу вашего жилища. Студентом я любил покупать себе цветы".
Теперь бесподобные крупные чайные розы растут прямо перед его домиком в лесу. Их так и хочется взять в руки, поцеловать и снова отпустить стебель на волю. Но нужно переварить напор мыслей Леоновича. А напор этот крут и мощен, как горный поток. "Когда я приехал сюда, здесь были только звезды, тишина и лес. И в полукилометре от домика лесника — родник". Это опять говорит поэт. Я завороженно слушаю. "Мы с семьей пришли сюда, а не приехали (подчеркиваю — "пришли"): дорог тогда не было. Зимой семья уезжала в Тбилиси, надо было учить детей. Оставаясь совсем один, я иногда выходил на опушку леса и стрелял из ружья, чтобы услышать хоть какой-то звук".
Перед нами в момент этой речи — кедр гималайский. Он остался в лесопарке один. Остальные кедры этого типа погибли. Думаю, сказал Леонович, что и его мы потеряем. Неморозоустойчив. И медленно выпуская ветви кедра из рук: "Это была моя гордость". Так сокрушенно говорит творец, сознающий, что не всегда имеет дело с долговечным материалом. И дальше, по ходу прогулки: "Вот старые сосны. Это сам памятник природы. Им более ста лет. А вот и три сестры". Показывает на три тесно растущих голубых ели. "Когда сажал их, они были далеко друг от друга. Возраст их сблизил".
Он и не замечает, что говорит метафорами. Речь его вообще была яркой и эмоциональной. А ведь жил отшельником более полувека. "Осенью, особенно если осень ранняя, каждая порода умирает по-своему. Очень красиво умирает клен Швендлера — листва его становится тогда лимонного цвета". Мы сидим теперь в аллее кленов. И тут я слышу идущее прямо от сердца: "Вот так бы и умереть на скамье в парке, окончив труды дня. Устать, сесть и умереть". Легкий озноб пробегает у меня по спине, но нет, это сказано спокойно. Здесь жил, здесь вдохновенно трудился, здесь умер. А где же еще, как не рядом с тем, что любил! Дерево тоже умирает там, где оно росло и боролось. У меня даже возникло ощущение, что люди подобного типа сами отмеривают свой земной срок. Мысль об осознанном долголетии не покидала меня, когда я читала воспоминания о Гете и теперь рядом с Леоновичем.
"Вот что в последние годы занимает меня. Надо бы побольше высаживать хвойных деревьев около нервных клиник. Яды хвои целебны. Даже сам вид деревьев действует на человеческую психику. Колючие, неаккуратно растущие, разлапистые деревья действуют на больного человека угнетающе. Парк при психиатрических клиниках должен быть продуманным, со стройными, симметричными деревьями. И еще хорошо бы строить санатории для больных с повышенным давлением вблизи дубовых рощ или в самих этих рощах. Листья дуба выделяют вещества, понижающие давление. В сосновом же лесу, особенно в очень жаркий день, давление, как это ни странно, повышается. Нельзя также сажать ярко-красные цветы возле нервных клиник". И вдруг страстно, порывисто, горячо: "Да и что мы, собственно, знаем? Пока немного. Знаем, что большинство сердечных лекарств растительного происхождения. В будущем фармакология будет принадлежать только и только растительному миру, мы перестанем увлекаться химическими препаратами. Будем высаживать леса и пить настой из трав".
Да, растительная фармакология — не только прошлое человечества. Любой врач подпишется под этими мудрыми словами Леоновича.
Его приглашали работать декоратором в Москву и Ереван, но такие люди, как Леонович, хорошие ученики природы, обучившиеся пространству у дерева. Как и оно, они не покидают места, которым отдано сердце. Он остался рядом с красношишечной елью — ровесницей его пребывания в "Сосняках". Он был зодчим этого леса и одновременно терпеливым отцом его. "Вот так на свете я и жил в просторной красоте природы" (Пабло Неруда).
Машина сделала несколько витков по горной дороге. Мы ехали вниз, в долину. Лесопарк оставался на склоне. Леонович тоже оставался там, как дерево, дав клятву верности лишь этой земле. Там, на склоне, я впервые поняла цену жизни. Не жизни вообще, а отдельной неповторимой человеческой жизни. "На скамейке в парке…" Останови себя в вечном беге, человек. Задумайся. Сама возможность счастья дается тебе в руки. "Я хотел бы, чтобы смерть застала меня посреди трудов" (Овидий).
Он и умер на скамейке в парке. Во всяком случае почти так. Произошло это в марте 1986 года. Приехал в Гулагарак в 1933 году, умер в 1986-м. Пятьдесят три года лесного отшельничества…
…Когда уходят такие люди, как Леонович, в жизни наступает тишина, как в лесу, где молодая поросль еще долго не может заполнить того места, где рос упавший могучий дуб. Лишь постепенно никогда не оскудевающая жизнь берет свое. И вновь идет процесс накопления в одном человеке и в одном месте бесчисленных качеств. Но время такого накопления — вещь длительная. Эдмонд Леопольдович знал цену такой концентрации и такого рассеяния, как все, кто имеет дело с живой природой. Пять десятилетий наблюдал он свет и трагизм этой диалектики на северных склонах Гулагарака. И искал способы борьбы, секреты управления жизнью зеленого побега. Может быть, он был из числа последних счастливцев, проживших столь долго среди чуда чистейшего воздуха, в горах, которых еще не коснулся индустриальный век. Леонович не знал на земле иных запахов, кроме запаха свежести. Он прожил жизнь в лесу, которому сам добавил красоты.
Я так и не успела спросить его, знал ли он, что в тех местах, где он провел жизнь, в конце XIX века лесничил отец Маяковского (кстати сказать, старшая сестра поэта, Людмила, родилась здесь, в Гулагараке, вот почему она хорошо знала армянский язык — язык своего детства). Именно отсюда отец Маяковского переехал потом в Грузию, в лесничество у села Багдади близ Кутаиси, где и родился поэт. Но это родился, а зачат он был в Гулагараке. Так что повремени отец с переездом, Маяковский написал бы уже не "Я перед вами в долгу, багдадские небеса", а "Я перед вами в долгу, гулагаракские небеса". Между прочим, и дед Маяковского погиб в Армении в XIX веке, сражаясь в войсках русской армии Паскевича. Любовь ко всему живому, в том числе и зверью, у Маяковского, конечно же, от отца, точно так же, как у Велимира Хлебникова, отец которого тоже был лесничим и тоже передал сыну способность слышать, как растут корни.
Такой способностью был в высшей степени наделен Леонович. Неукротимый же дух шел у него от деда, который был сослан на Кавказ после знаменитого польского восстания в 1863 году. В моей журналистской судьбе выпали беседы с двумя выдающимися внуками этих повстанцев — со Смоктуновским и Леоновичем. С внуками дедов, сосланных в Сибирь и на Кавказ. И оба они гордились своей польской кровью. Я помню, с каким восхищением рассказывал Иннокентий Смоктуновский (вообще-то Смоктунович) о своем рослом красавце отце, который работал грузчиком на Енисее, как любовались все его силой и статью. С неменьшей восторженностью говорил о своих отце и деде Леонович.
…Северный склон Гулагарака. Прямо над головой перевал, где Пушкин повстречал арбу с телом Грибоедова. Насколько хватает обозрения — вокруг зеленые горные долины. Пятьдесят три года здесь жил поэт и мудрец, любивший эти леса до самозабвения. Интересно, поставлена ли хоть памятная табличка у входа в лесопарк? Ведь лучшее надгробие такому человеку не каменная плита, а наше бережное отношение к его делу. Окажемся ли мы достойными наследниками Леоновича, сумеем ли продолжить подвиг его любви — вот в чем вопрос. Время покажет. Но как хотелось бы, чтобы то, что оно покажет, возвысило нас.