ОЧАРОВАННАЯ ДАЛЬ
Памяти Гаяне Хачатрян
…Ее живопись смущала и опаляла и никого не оставляла в покое, ибо на полотнах возникало нечто небывалое. Кто знал ее, тот догадывался: это высокая температура ее духовного пламени, это всепоглощающее желание выговорить нечто заветное. В конце концов, это ее личная исключительность плюс город, в котором она прожила всю жизнь, определивший творческий путь и многих других армян-художников, — назовем хотя бы Акопа Овнатаняна, Александра Бажбеук-Меликяна, Вагаршака Элибекяна, Ерванда Кочара, Сергея Параджанова, родившихся в Тбилиси, в этом традиционно армянском и не менее традиционно театральном городе. Не отсюда ли царящая в картинах Гаяне пестрая карнавальная кутерьма, жизнь наизнанку с возникающими среди этого сюжетно-композиционного хаоса степенно шествующими излюбленными ею персонажами?
Но это было бы слишком простым объяснением ее далеко не однозначного творчества. Ведь произведения этой талантливой самоучки обладают почти шоковой силой воздействия. И, надо сказать, не все готовы вступать в ее мир с его сложно-организованным, многоходовым лабиринтом, не имеющим ни начала, ни конца. Этот мир казался сперва миром тотального абсурда, острой мистификацией, но со временем зрителя властно уводит за собой логика ее своеобразного мышления, уводит в ту очарованную даль, куда стремится и сама художница.
Картины Гаяне Хачатрян – это безумный праздник среди будней, так как главным героем ее была не жизнь, а жизненная сила искусства. Живописная плоть ее ярких работ сложна, как сложна сама жизнь, в которой намешано все, – гармония и хаос, страдания и радость, смерть и рождение. Отсюда гротеск, буффонада во многих ее композициях, напоминающих полные иррационального смысла представления или сценки с безумно-пугающими или веселящими неожиданным юмором персонажами. И при полной свободе творчества каждое произведение Гаяне Хачатрян насквозь пронизано ее национальностью как мощной, стихийной, естественной силой. В неповторимой согласованности здесь выступают символические, сюрреалистические элементы, в схватке которых художница видит схватку жизни и смерти и горький привкус армянской судьбы, не дающей нам роздыха в вечной борьбе на протяжении нашей долгой истории. Гаяне смягчает эту истину своим мифом, бросая вызов превратностям и испытаниям, превращая жестокую прозу в своеобразную поэзию, которую питает эта самая проза.
Пытается ли художница познать истину? Вероятно, нет. Она инстинктивно чувствует безнадежность этого занятия, но не страдает от этого. Простодушное и природное величие ее духа и не помышляет о невозможном. Ее питает глубокая вера в разумность божественного начала, скрытого в неохватном мире. Вот отчего трудно назвать какого-либо другого художника, настолько не нуждающегося в комментариях к своему искусству.
Гаяне жила в этом бурном, напролом несущемся потоке жизни, ощущая его всем своим существом, подчиняясь ему, но чудным образом и спасаясь от него в своем вымышленном, иллюзорном, утопическом мире, где гармонично сосуществуют страсти и гнев, любовь и покой, рыдания и смех. Эклектичность и разорванность реального мира никак не мешали ей сохранять свободу внутри себя с помощью искусства. А оно, как известно, всегда было для человечества опорой в противостоянии со смертью.