Заявление премьера Пашиняна о том, что «карабахский вопрос был закрыт в логике Лиссабонского саммита 1996 года» — манипуляция и очередная попытка легализовать поражение задним числом. И одна из очередных циничных попыток объяснить национальную катастрофу, архитектором которой стала пашиняновская власть, тем, что катастрофа якобы была неизбежна и предопределена еще десятилетия назад.
ПАШИНЯН СКАРМЛИВАЕТ ОБЩЕСТВУ ФОРМУЛУ: «АРЦАХ НЕ СДАЛИ НЫНЕШНИЕ ВЛАСТИ. АРЦАХ УЖЕ БЫЛ СДАН». А он, Пашинян, дескать, лишь пришел на руины и был вынужден признать реальность. Между тем столь примитивная манипуляция не выдерживает ни исторической, ни дипломатической проверки. Пашинян просто вытаскивает из нафталина очередную бумажку, размахивая ею как «приговором», что абсолютно не соответствует действительности.
Да, положим, на Лиссабонском саммите ОБСЕ в 1996 году была сформулирована позиция: территориальная целостность Азербайджана, высокий уровень самоуправления Нагорного Карабаха и гарантии безопасности его населения. Армения тогда выступила против этой формулы и не согласилась с ней. Этот факт известен. И что? Это означает, что вопрос Арцаха был «закрыт»?
Конечно, нет. Это означает лишь одно: участники одного саммита в 90-х годах рассматривали Арцах преимущественно через призму территориальной целостности Азербайджана. Но это не было окончательным решением, а всего-навсего политической рамкой, с которой Армения не согласилась, и переговоры продолжались.
Если бы Лиссабон действительно «закрыл вопрос», тогда возникает логичный вопрос: зачем существовала Минская группа ОБСЕ? Почему 30 лет шли переговоры, обсуждались «Мадридские принципы», «Казанский документ», десятки формул, компромиссов, дорожных карт? Почему сопредседатели Минской группы в лице США, Франции, России не говорили: «О чем спорить? Все решено в 1996-м, расходимся»?
Ответ очевиден: потому что ничего не было решено. Статус Арцаха оставался предметом переговоров, причем не только с акцентом на принцип территориальной целостности, но и с акцентом на другой равноправный принцип международного права — права народа на самоопределение. Статус Арцаха, повторимся, оставался предметом переговоров — до тех пор, пока не был решен Азербайджаном военным путем: военной агрессией, тотальной оккупацией Арцаха и его насильственной деарменизацией.
Карабахский вопрос был закрыт не в 1996 году, а в период 2020–2023 годов: 44-дневной войной, последующей капитулянтской реальностью, продвигаемой армянским руководством в лице Пашиняна и его команды, утратой рычагов дипломатического давления, блокадой Арцаха со стороны Азербайджана, военной агрессией, исходом армянского населения.
Если бы решение было принято в Лиссабоне, Арцах не продержался бы еще почти три десятилетия. И не было бы необходимости в международных посредниках, переговорах, миссиях, проектах урегулирования.
ПАШИНЯН ПЫТАЕТСЯ ПРОДАТЬ ОБЩЕСТВУ МЫСЛЬ, ЧТО ТРАГЕДИЯ АРЦАХА — ЭТО НЕ ПРОВАЛ ПОЛИТИКИ, А ИСТОРИЧЕСКИЙ «ДОЛГ», который ему пришлось оплатить. Но это не долг, а политическое решение, принятое конкретными людьми в конкретное время.
Ну и, конечно, невозможно не задаться вопросом: если Пашинян действительно считал, что Лиссабонский саммит 1996 года «закрыл» карабахский вопрос, то почему, придя к власти, он с трибун кричал: «Арцах — это Армения, и точка»? То есть это была не дипломатия, а эмоция, предназначенная для внутреннего потребления? Популистский лозунг, который повышал ставки, разрушал пространство для переговоров и делал конфликт более вероятным. Тогда Пашинян вещал как революционный трибун, сегодня он говорит как архитектор поражения. А между этими двумя ролями — тысячи погибших, разрушенная безопасность, потерянная армянская территория и соотечественники, вынужденные бежать со своей Родины.
При этом, если Лиссабон сейчас используется Пашиняном как «оправдание прошлого», то Алма-Атинская декларация стала инструментом оформления настоящего поражения.
В Праге в 2022 году Пашинян признал Арцах частью территории Азербайджана, и сделано это было под лозунгом «международного права», «реализма» и «логики документов». Но что такое Алма-Атинская декларация? Это всего лишь декларативный документ, не приговор Арцаху, а только базовый принцип признания границ бывших советских республик. Вопрос Арцаха всегда существовал именно потому, что он был исключением, конфликтом, не решенным узлом распада СССР. И вот именно этот узел Пашинян развязал не дипломатией, а односторонним признанием, сделав то, чего десятилетиями не делала ни одна армянская власть. Что стало сигналом для Азербайджана: спор окончен, теперь вопрос можно закрывать силой.
Сегодня Пашинян вытаскивает старые бумажки, о которых, надо полагать, никто не помнит, даже те, кто под ними подписывались, как индульгенцию. Теперь, когда трагедия уже свершилась, премьер-министр достает Лиссабонский саммит 1996 года и преподносит его как «решение». Вчера — Алма-Ата, сегодня — Лиссабон. Завтра, возможно, найдется еще какой-нибудь протокол времен неолита, где тоже можно будет обнаружить «логику неизбежности».
Это и есть главный метод пашиняновской власти: не управлять процессами, а постфактум находить бумагу, которая оправдает произошедшее. Проблема в том, что документы в международной политике работают только тогда, когда за ними стоит воля и сила государства. Без этого бумага превращается в попытку задним числом обеспечить себе алиби.
НА ФОНЕ ВЫШЕУПОМЯНУТЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ «ОПРАВДАНИЙ» ТЕМ БОЛЕЕ ТРЕВОЖНО ПРОЗВУЧАЛА другая часть речи Пашиняна — о том, что по Сюнику «нет вопросов безопасности», а единственный вопрос, оказывается, заключается в том, успеют ли построить гостиницы для туристов. Слушайте, Сюник — это не туристический буклет, а стратегическая артерия Армении, объект давления и геополитических претензий со стороны Азербайджана и Турции. И когда премьер говорит, что никаких угроз нет, он либо вводит общество в заблуждение, либо готовит его к очередным уступкам под видом «разблокирования дорог» и «экономического процветания». Знаем, проходили.
И наконец, возвращаясь к теме, которая не дает покоя: если, по Пашиняну, все было предрешено, зачем тогда было кричать «и точка»? Пашинян сегодня пытается убедить армянское общество, что ничто нельзя было изменить, что Арцах был обречен еще в 1996 году, что его правительство лишь приняло неизбежное. Но тогда возникает логический вопрос: если все было предрешено, зачем было провоцировать лозунгами максимализма, зачем было разрушать доверие к переговорному процессу? Зачем было повышать ожидания и одновременно снижать реальную способность государства защищать Арцах?
Если руководитель страны сначала кричит лозунг «Арцах — это Армения, и точка», а потом оправдывается архивными документами, значит, он либо в упор не владел ситуацией, либо сознательно играл в опасную игру, заранее зная результат. И в обоих случаях результат один: катастрофа.
Арцах был не «закрыт» в Лиссабоне, Арцах закрыли в Ереване — когда выбрали путь оправданий вместо стратегии, путь архивов вместо борьбы и путь слов вместо силы.
И теперь Пашинян предлагает поверить, что трагедия была неизбежна. Но неизбежной была и остается лишь одна вещь: если государством управляют лозунгами и самооправданиями, оно неизбежно проигрывает реальности, когда государством управляют люди, подменяющие стратегию речевками, оно расплачивается территориями.
