За день до закрытия концертно-театрального сезона в Национальном академическом театре оперы и балета им. А. Спендиарова прозвучала кантата «Carmina Burana» немецкого композитора Карла Орфа в исполнении симфонического оркестра оперы под управлением Карена Дургаряна, Академической капеллы под управлением маэстро Чекиджяна, детского хора специальной школы по сохранению голосов (худ. рук. Эмма Аракелян) и солистов – Арцвик Демурчян (сопрано), Перча Каразяна (тенор) и Арнольда Кочаряна (баритон).
ЭТА КАНТАТА, ПОЛУЧИВШАЯ ПОИСТИНЕ МИРОВОЕ ПРИЗНАНИЕ, ВХОДИТ В РЕПЕРТУАР МНОГИХ КРУПНЕЙШИХ ДИРИЖЕРОВ, симфонических и хоровых коллективов Европы и Америки. В ее основу входит рукописный сборник стихов и песен XIII века, хранившийся долгие годы в предгорьях баварских Альп (отсюда – «бурана», т.е. баварский). Как отмечает исследователь творчества Орфа Карл Лаукс, «… многие тексты Carmina Burana представляют собой пример высокой поэзии, порой грубой, порой нежной, но всегда искренней, сильной и самобытной. Эти стихи красочны как по языку, так и по содержанию. Рядом с песнями, воспевающими весну и любовь, мы находим и такие, которые едко критикуют пороки церкви, высмеивают власть денег».
Carmina Burana написана для смешанного хора, солистов, большого симфонического состава, включающего множество разнообразных ударных инструментов и два рояля. Успех премьеры обусловлен старанием всего исполнительского состава, но особенно велика доля маэстро Карена Дургаряна.
То, что внутренняя раскрепощенность, умение следовать велению своего ума, сердца, чувства ведут в искусстве к обретению неповторимости, личностного начала, индивидуальности, – несомненно. Изысканное музыкальное чутье дирижера и его тонкое постижение тембров – будь то человеческий голос или любой из инструментов оркестра, – позволили ему достичь соответствующего уровня в исполнении сложнейшей партитуры. Музыкальные инструменты и человеческие голоса, то перекликаясь, то дополняя друг друга, вели активный диалог, достигая лирического, а порой и драматического накала невероятной силы. Весь свой недюжинный темперамент, опыт и мастерство вложил Дургарян в исполнение этого замечательного произведения немецкого автора, полностью раскрыв его образное богатство, вдохновенно-романтическую эмоциональность. Оркестранты обеспечили широкий спектр исполнительских оттенков, захватывая слушательское внимание в целом ряде мест, требовавших максимальной тонкости, бережности игры. Без сомнения, первоочередная роль здесь принадлежит их уверенному контакту с дирижером и пониманию его малейших намерений.
Оптимистичный мажорный акцент кантаты был выявлен оркестром во всю мощь, и эта радостная волна передалась залу. Здесь и дирижер, и оркестр утвердили себя уже полностью и окончательно. Без остатка отдавались музыканты дирижерской воле, играя с максимумом того горения, которое от них требовалось, проявляя образцы техники, легкости и точности в самых трудных местах, которых было немало. Трудность состояла в том, что партии инструментов написаны с присущей композитору фантазией и изобретательностью: стандартные общеупотребительные приемы игры сплошь и рядом оказываются малопригодными. Солисты-духовики в кантате все время на виду, им не за кого спрятаться в случае каких-либо технических неполадок. Строй духовых удивителен в любых сочетаниях – как аккордовых, так и мелодических. Разнообразные ударные, особенно богато представленные в кантате, изобиловали контрастами: их точные вступления, раскаты, трели, акценты «держали» форму произведения.
СЛОВОМ, ОРКЕСТР, ХОР И СОЛИСТЫ ИСПОЛНИЛИ КАНТАТУ ЗАХВАТЫВАЮЩЕ-ТЕМПЕРАМЕНТНО. Дирижер заострил контрасты, присущие сочинению, повторы, сопоставления piano и forte, соло и tutti, медленного и быстрого движения. В постоянной смене красок, обилии разножанрового материала настроений дирижер нашел ту неуловимую нить – живой импульс музыки, – благодаря которой череда песен сложилась в одну праздничную, сверкающую картину. Секрет здесь, наверное, в особой темповой драматургии, создающей сопряжение эпизодов, нарастание энергии.
Замечательно проявили себя солисты. Вокальная ткань музыки Орфа нигде не испытывала эмоциональных перегрузок. Сразу стало ясно, что здесь абсолютно отсутствует тяга к штампам, традиционности. При всей искренности и непосредственности, главное – донести до слушателей смысл, идею, подтекст кантаты. Песни, музыка, каждое слово были наполнены мыслью и согреты сердцем. Удивительно насыщенные паузы, выразительные контрасты динамики, органичность темпов – все подчинено раскрытию вокальной драматургии. Очень легко, свободно, удивительно мягким, красивым звуком пела Арцвик Демурчян. Великолепен, как никогда, был Перч Каразян, который достиг в кантате подлинных высот, переплавив язык средневековых текстов в язык глубоко личный, интимный, выстраданный. Глубоко продуманно, горячо и искренне пел Арнольд Кочарян, обладатель гибкого и подвижного баритона, ярко передавая контрасты юмора, сарказма, драматического напряжения.
Что же касается хора, то он поразил удивительной легкостью преодоления серьезных исполнительских трудностей, широтой амплитуды нюансовых и штриховых контрастов. Здесь и трепетная вибрация звука, взрывы, тончайшее воздушное пиано, и громовые, как шквал, форте, интонации, подобные вздоху, стремительная скороговорка, уверенно вылепленная форма.
Хором Чекиджяна достигнута такая степень спетости, такая подвижность и слаженность голосов, которую практически немыслимо достигнуть разным певцам, какими бы вокальными данными и мастерством они ни обладали. Редкая судьба могла устроить такое чудо, чтобы они прониклись одним и тем же чувством, неотделимым от духа произведения, – ведь лишь поэтому могло возникнуть такое непередаваемое истовое пение. Драматический темперамент, уверенность в своей правоте, необходимость донести до людей музыку, которая должна быть услышанной, – все это покорило аудиторию не меньше самого волшебного песнопения.
