Уильям САРОЯН
Рассказ
ГАСТОН
Как и было задумано, после того как она поспит, они собирались полакомиться персиками; и вот она сидит напротив совершенно незнакомого ей человека, если не считать того обстоятельства, что он приходится ей отцом. Они снова вместе (хотя она не может припомнить, когда они виделись в последний раз) уже целую вечность или это было только позавчера? Как бы то ни было, она снова с ним, и он какой-то чудной. Во-первых, у него самые внушительные усы, какие она только видела, хотя, если ее спросить, так это и не усы вовсе, а пучки красно-рыжей щетины, торчащие из-под носа и вокруг уголков рта. Во-вторых, вместо рубашки, пиджака и галстука он носит фуфайку в сине-белую полоску. Его руки покрыты такой же растительностью, что и лицо, только волоски чуточку светлее и тоньше. На нем широкие синие брюки, но нет туфель и носков. Он ходит босиком, ну и она, конечно, следует его примеру.
Здесь он живет. Она приехала в Париж погостить в его доме, если это можно назвать домом. Он очень старый, особенно для тридцатишестилетнего молодого человека, как он ей представился. Ей же было шесть, и она только что пробудилась ото сна жарким августовским днем. На утренней прогулке она увидела выставленные у магазинчика персики и остановилась поглядеть; он взял для нее килограмм. И вот они сидят за карточным столиком, а перед ними большая тарелка с персиками. Их семь штук, но один оказался с изъяном. С теннисный мяч величиной и с великолепным румянцем, который переходил в бледно-зеленый оттенок, он выглядел не хуже остальных, но на месте черенка была трещина, проникавшая прямо в сердцевину косточки.
Он положил ей на блюдце самый большой и лучший на вид персик, а себе взял с червоточинкой; снял с него кожицу и съел очищенную щечку. При этом они не болтали наперебой, не строили планов, а просто молча сидели. Ухватив пальцами недоеденный персик, мужчина заглянул внутрь треснувшей косточки.
И девочка — тоже.
В это время из дыры высунулись два щупальца; они росли из коричневатой, шишкообразной головки, которая высунулась вслед за ними. Затем за край щели крепко ухватились две длинные ножки и вытянули наружу все, что еще находилось внутри косточки. Существо на мгновение замерло, словно хотело осмотреться. Мужчина и, конечно, девочка внимательно разглядывали обитателя косточки. Существо застыло на долю секунды, затем окончательно вылезло из косточки и поползло вниз по надкушенной части персика.
Девочка в жизни ничего подобного не видывала: крупное коричневое существо с головой-набалдашником, щупальцами и множеством ножек. К тому же очень резвое. Можно сказать даже — деловитое. Мужчина положил персик на тарелку. Существо переползло с персика на дно тарелки, остановилось и призадумалось.
— Кто это? — спросила девочка.
— Гастон.
— Где он живет?
— Он жил в косточке, пока этот персик не был сорван и продан; потом я откусил от него половину, так что, похоже, он останется без крова и жилища.
— Ты его раздавишь?
— Нет, конечно. Зачем его давить?
— Он же противный жучок-паучок.
— Вовсе нет. Это — Гастон, светский щеголь.
— Когда из яблока выползает червяк, все вопят и визжат, а ты нет.
— Разумеется, нет. Тебе понравится, если кто-нибудь начнет вопить каждый раз, когда мы выходим из дому?
— С какой стати?
— Вот именно. Зачем тогда нам кричать при виде Гастона?
— Он на нас не похож.
— Пожалуй, не во всем. Зато он похож на многих других обитателей персиковых косточек. Теперь бедняга лишился дома. Куда ему деваться со своими утонченными манерами и элегантной внешностью?
— Элегантной?
— Да, Гастон самое элегантное существо среди себе подобных, какое мне доводилось видеть.
— А что он говорит?
— Он несколько озадачен. Только что у него дома все было как полагается: там кровать, тут прихожая и так далее.
— Покажи.
Мужчина взял персик, оставив Гастона в полном одиночестве на белой тарелке, срезал кожицу и доел персик.
— Никто-никто бы так не поступил, — сказала девочка. — Его бы просто выбросили.
— Не понимаю зачем. Отличный персик.
Он раскрыл косточку и положил обе половинки неподалеку от Гастона. Девочка принялась их разглядывать.
— Вот, значит, где он живет.
— Жил. Теперь Гастон выдворен из своего мира и предоставлен самому себе. Видишь, как уютно он устроился. У него было все.
— А что осталось?
— Боюсь, не очень много.
— И что он будет делать?
— Что мы будем делать?
— Во-первых, мы не станем его давить, — сказала девочка.
— Потом?
— Вернем его обратно?
— Ну, с этим домом уже покончено.
— Ладно, но он ведь не может жить в нашем доме?
— Едва ли это доставит ему удовольствие.
— А он вообще может жить у нас дома?
— Во всяком случае он может попытаться. Хочешь персик?
— Только если в косточке кто-то живет.
— Хорошо, посмотри, есть у нас персик с дырочкой на макушке. Если найдешь, то скорее всего внутри кто-то есть.
Девочка осмотрела каждый персик на большой тарелке.
— Они все с запертыми дверками, — сказала она.
— Хорошо, съешь один.
— Нет, я хочу, как и у тебя, чтобы кто-нибудь сидел в косточке.
— Знаешь, если честно, то персик, который я съел, считается испорченным, и в магазинах предпочитают такие не продавать. Я купил этот персик скорее всего по ошибке. Так что теперь Гастон лишился дома, а у нас осталось шесть отличных персиков.
— Я не хочу отличный персик, я хочу персик с человечком.
— Хорошо, я выйду и постараюсь достать тебе такой.
— А я куда пойду?
— Можешь пойти со мной или можешь остаться. Я буду минут через пять.
— А если зазвонит телефон, что мне сказать?
— Вряд ли, но если зазвонит, скажи "алло" и узнай, кто это.
— А если это мама, что ей сказать?
— Что я пошел покупать тебе испорченный персик или что вздумается.
— А если она захочет, чтобы я вернулась, что ей сказать?
— Скажи "да", если хочешь вернуться.
— А ты этого хочешь?
— Конечно, нет, но важно, чего хочешь ты, а не я.
— Почему важно?
— Я хочу, чтобы ты была там, где тебе хочется быть.
— Я хочу быть тут.
— Я мигом.
Он натянул носки, надел туфли и пиджак и вышел. Она разглядывала Гастона, который не знал, что делать дальше. Гастон бродил по тарелке, но никак не мог взять в толк, как быть и куда деваться. Зазвонил телефон, и ее мама сказала, что послала за ней своего шофера, чтобы тот привез ее домой, потому что намечается маленькая вечеринка в честь чьей-то дочки, которой тоже шесть лет, поэтому завтра они вылетают в Нью-Йорк.
— Передай трубку папе, — сказала она.
— Он пошел покупать мне персик.
— Всего один?
— Да, один, с человечком.
— Достаточно было тебе побыть со своим отцом пару дней, как ты уже заговорила, как он.
— Есть персики с человечками внутри. Я знаю. Я видела, как один такой вылез из персика.
— Что, червяк?
— Не червяк, а Гастон.
— Кто?
— Гастон, большой-пребольшой не знаю кто.
— Любой, кому попадется червивый персик, его выкинет, но только не твой отец. Этот нагородит всякой чепухи.
— Это не чепуха.
— Ладно, ладно, не сердись на меня из-за какой-то там омерзительной персиковой букашки.
— Гастон тут, у своего разрушенного домика, и я на тебя не сержусь.
— На вечеринке тебе будет очень весело.
— Хорошо.
— И лететь в Нью-Йорк будет весело.
— Хорошо.
— Ты рада, что увиделась со своим папой?
— Конечно.
— Он чудаковатый?
— Да.
— Немного того?
— Да. То есть нет. Просто он не кричит, когда из персика или еще откуда-нибудь выползает червячок. Он просто внимательно на него смотрит. Но ведь это всего лишь червячок, правда?
— Правда.
— И его нужно раздавить?
— Совершенно верно. Жду не дождусь тебя, моя лапочка. Эти два дня тянутся, как два года. До свидания.
Девочка следила за Гастоном на тарелке, и он ей совсем не нравился. Он стал отталкивающим, каким, впрочем, и был с самого начала. Он был бездомным и ползал по белой тарелке, нелепый и дурацкий, жалкий и никчемный и все такое прочее. Она всплакнула, но только про себя, так как давно решила, что ей не нравится плакать, потому что, как только начинаешь плакать, оказывается, есть столько всего, из-за чего хочется заплакать, что просто невозможно остановиться, и ей это совсем не нравилось. Раскрытые створки персиковой косточки тоже никчемные. Безобразные, что ли. Нечистые.
Тем временем он купил килограмм персиков, но не нашел ни одного червивого. Тогда он купил еще килограмм в другом магазине, и на этот раз ему повезло больше: среди них нашлись два червивых персика. Он побежал обратно домой и ворвался в квартиру. Его дочурка находилась у себя в комнате, одетая в свое лучшее платьице.
— Звонила мама, — сказала девочка, — она сказала, что посылает за мной шофера, потому что намечается очередной день рождения.
— Очередной?
— Я хотела сказать, в Нью-Йорке их всегда много.
— Шофер привезет тебя обратно?
— Нет, завтра мы летим в Нью-Йорк.
— Да ну!
— Мне было хорошо у тебя дома.
— А мне было хорошо с тобой.
— Почему ты тут живешь?
— Это мой дом.
— Он очень хороший, но совсем не такой, как у нас.
— Да, пожалуй.
— Он немного похож на дом Гастона.
— А где Гастон?
— Я раздавила его.
— Как же так? Почему?
— Все давят букашек и червяков.
— Ладно. Я нашел тебе персик.
— Мне больше не хочется.
— Хорошо.
Он одел ее и занимался упаковкой ее вещей, когда подъехал шофер. Он спустился три пролета по лестницам с дочерью и шофером. На улице ему захотелось обняться с дочерью, но решил, что не стоит. Вместо этого они пожали друг другу руки, как чужие.
Он проводил взглядом большой отъезжающий лимузин, затем отправился в бистро за углом, где имел обыкновение пить кофе по утрам. Он чувствовал себя немного, как Гастон на белой тарелке.
"Атлантик мансли", февраль 1962
Уильям САРОЯН
ВЛЮБЛЕННЫЕ
Он устал (утомительно странствовать по свету по рельсам и по морю) , но не настолько, чтобы не заметить, как она, молоденькая шведка, которая следовала из Гельсингфорса в Стокгольм, поднялась по трапу c изящной коричневой сумкой — само воплощение изящества, невозмутимости, собственного достоинства и явной грусти, слитых воедино.
Он направился к перилам, где места хватало как раз для одного человека, и улыбнулся ей невольно и невинно, словно тварь бессловесная или птица, инстинктивно влекомая к своей противоположности, и девушка (знавшая, что этот американец улыбнулся и решительно шагнул к ней, потому что она ему знакома, что он по наитию и с окончательной определенностью постиг всю сущность ее жизни, фигуры и лица, простого благородного облика, ясного взгляда, осанки и походки) улыбнулась в ответ — почти кивнула — и прошла мимо.
Говорили по-фински и по-шведски, и он обнаружил, как трудно оперировать категориями языков и слов, что он свободен от надобности объяснять, почему он находится на этом корабле, и ему нравится только прислушиваться к их говору и догадываться по интонациям, всплескам волнения, резким перепадам речи, что люди прощаются, примешивая к словам то смех, то грусть.
Ему не хотелось ничего говорить ни на каком языке, а только слушать, смотреть и особенно наблюдать за чайками, чистотой их полета, чистотой неба и слышать их крики, чистое звучание их голосов, чистый запах гавани. В восторге от корабля, как ножом отрезанного от мерзости — скрежета, суеты и хаоса, вспомнив о девушке, о том, что здесь нет уродства и несовершенства, что язык более не сковывает его и что он воспринимает окружающее бессознательно и отрешенно, он решил, что теперь сможет узнать ее гораздо лучше, чем если бы изъяснялся с ней словами. И после мимолетно брошенного взгляда на чаек, вдохнув чистоты моря, он вдруг развернулся и медленно последовал за девушкой.
Их разделяло меньше шести шагов; она заходила в салон, где была лестница. Когда он с ней поравнялся, в зеркале над лестницей, в которое они оба смотрелись, один улыбался улыбкой другого, а он казался выше нее ростом. Вместе скользя по лестнице и видя друг друга в зеркале, они улыбались, пока зеркало не кончилось, а потом дружно рассмеялись, как будто (хоть это невероятно) они знакомы целую вечность, и это было замечательно, жизнь прекрасна, как и запах моря, чистота неба, отточенный полет чаек. Прекрасно родиться на свет, вместе спускаться по ступенькам, вместе смеяться, и не важно, что до этого мига она никогда не встречала его, а он — ее. И ничего не имело значения — боль, смерть, голод, страх, неудачи, потери — они смеялись.
Он отправился в свою каюту и уснул, а когда проснулся, корабль уже отплыл. Он ощущал, что находится в движущемся снаряде, и, закрыв глаза, мечтал о пробуждении и сне, который является началом пробуждения. Он вспомнил о девушке и осознал, как осознает бессловесное существо, что она наверняка стоит в одиночестве, оглядываясь по сторонам, и открыл глаза, испытывая при этом печаль прозрения, пробуждения ото сна и вставания. И единственное, чего он хотел в жизни, — это увидеть ее; просто снова встать и пойти туда, где находилась она, и увидеть ее, знать, что она есть, и смотреть на все, на что смотрит она, и жить в том же времени, в каком живет она.
Полное бодрствование глубоко запрятало эту печаль в свои недра и одарило оживлением. Без пиджака и галстука он взбежал по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и на носу корабля он увидел ее — как она обернулась и улыбнулась, безмолвно призывая вместе созерцать море и небо, сушу и воду. И он стоял рядом с ней, пока не наступила ночь и земля не погрузилась в грезы, а он и она — влюбленные — грезили в оболочке земных грез, как это извечно делают лишенные дара речи обитатели земли.
<aut>Перевел с английского Арам ОГАНЯН
От переводчика
Рассказ У. Сарояна "Влюбленные" был напечатан в 1936 году в июльском номере нью-йоркского журнала "Студенческий юмор". Автор гравюры, специально приуроченной к этой публикации, Рокуэлл Кент. Однако сведений о знакомстве, переписке или встречах У. Сарояна и Р. Кента нет. Данная журнальная публикация — единственный известный случай сотрудничества Сарояна и Кента, возможно, заочного.
Произведения Сарояна (например, "Человеческую комедию" и "Меня зовут Арам") на протяжении нескольких лет иллюстрировал талантливый художник Дон Фриман, но мастер такой величины, как Р. Кент, — всего лишь раз, поэтому эта находка имеет особое значение для творчества Сарояна.
Рассказ "Влюбленные", названный редакцией журнала "поэмой в прозе", после 1936 года не перепечатывался, а на русский язык переведен впервые. В декабре 1936 года в "Студенческом юморе" был напечатан также известный рассказ Сарояна "Самая холодная зима с 1854 года". Переписка Сарояна с журналом продолжалась до 1939 года.