Евгений ЕВТУШЕНКО — как много в этом звуке. . . И не только для тех, кто поверил первым ветрам советских перемен, кто жаждал свободы и кто стал символом этой свободы, навсегда войдя в историю под именем "шестидесятников".
"Граждане, послушайте меня!" — поэта, публициста, политика, трибуна, артиста, человека, чей громкий, на особом, неповторимом нерве голос собирал стадионы, заставлял съеживаться партийных боссов, чьи стихи и положенные на них песни знают миллионы.
Граждане! У нас появилась возможность послушать Евгения Евтушенко вживую. Армянское отделение Международного Красного Креста пригласило поэта в Ереван, и 9 декабря в Малом зале филармонии состоится благотворительный концерт, сбор с которого будет переведен на нужды этой гуманитарной организации. Перед своим приездом Евгений Александрович выразил желание дать через интернет интервью ереванской прессе, и выбор организаторов предстоящей замечательной встречи пал на "Голос Армении". Так что предлагаем нашим читателям виртуальную беседу с замечательным поэтом, а до главной встречи осталось совсем чуть-чуть.
С. МЕЛОЯН
— Что заставило вас принять приглашение армянского филиала Международного Красного Креста?
— Это была первая организация, решившаяся пригласить такого "опасного", такого "неуправляемого человека", как я, в Армению. Я ей очень благодарен, тем более что благородные цели этой организации несомненны, и мой концерт носит благотворительный характер. Я по своей природе "в партии беспартийных", и миссию писателя вижу близкой к миссии Красного Креста. Так что я красный, но исходя из идеологии только "Красного Креста". Я никогда не был коммунистом, но не был и антикоммунистом. Я люблю как гениального поэта Маяковского, но он сам себя ограничивал, "становясь на горло собственной песне". Александра Исаевича Солженицына глубоко уважаю за его беспримерное мужество в поединке со сталинизмом, но его нетерпимость и национальная ограниченность мне кажутся анахронизмом. Я не верю в патриотизм только своей страны, противоречащий патриотизму всего человечества. Национальная культура развивается только в тех странах, где трепетно относятся к культуре всех наций. Замкнувшийся в себе любой национализм — в том числе и русский, прежде всего некультурен. Пушкин потому мой любимый поэт, что он в собственной душе легко и мудро решил давний спор славянофилов и западников — он был одновременно и западником и славянофилом.
— С какими чувствами вы едете в Ереван, где Вы когда-то были частым гостем, где у вас было так много друзей и который, как вы понимаете, сильно изменился?
— Прежде всего хочу сообщить, что еду в Ереван с большим волнением и радостью. В ранних моих стихах были такие строки:
О, кто-нибудь, приди, нарушь
чужих людей соединенность
и разобщенность близких душ!
А в 1996 году я написал:
Где Тбилиси, Киев, Ереван?
Как прижаться вновь к их деревам?
Я хочу друзей моих обнять —
Не хочу в империю опять.
В Тбилиси и Киеве меня услышали и сразу пригласили. В Ереване для этого понадобилось на десять лет больше. Конечно, можно сослаться на политику, на что угодно, объяснительно пожав плечами: "Не до этого было. . . " Поэзия, как и вообще искусство, не должно никогда попадать в категорию "не до этого".
— Что заставило вас из всей плеяды армянских поэтов выбрать для переводов поэзию Геворга Эмина? Расскажите, пожалуйста, о ваших контактах с армянскими литераторами.
— Ну почему же только Эмина? Он, кстати, открыл мне многих поэтов в Армении — совсем еще юного Размика Давояна. Он по-своему ценил совершенно противоположного ему стихийно талантливого Ованеса Шираза и Маро Маркарян. Он был настоящий высокообразованный армянский интеллигент и талантливый поэт, великолепно знавший и русскую, и мировую литературу. А как гид по Армении он был незаменим — это именно он организовал мою встречу с Католикосом Вазгеном Первым, сводил меня в Матенадаран, в мастерские Сарьяна, Кочара и Минаса Аветисяна. Кстати, я очень хотел бы увидеть молодых художников сегодняшней Армении. У меня ведь прекрасная коллекция картин — и Пиросмани, и Макс Эрнст, и Хуан Миро, и Брак, и Гуттузо, и Сикейрос, и Шемякин, и Целков. . .
Я переводил и Сильву Капутикян, и вместе с ней часто выступал в Москве, в других республиках СССР, за границей. Я переводил Паруйра Севака — его большую поэму о любви к замужней женщине, которая в свое время вызвала ханжеское недовольство армянских бюрократов. Но когда в моем переводе ее опубликовали на русском, да еще и в "Новом мире", они поприутихли. У Севака был неистовый гражданский темперамент. Помню, когда поэма была только-только напечатана, я пригласил Паруйра отпраздновать ее выход в самом, пожалуй, шикарном ресторане — в Гранд отеле. На столе стояли черная и красная икра, миноги, заливная осетрина, семга, куропатки с брусникой, медвежатина, двадцатилетний армянский коньяк, "Хванчкара", которая тогда была настоящей. . . Журнал "Новый мир" с поэмой Паруйра, окруженный цветами, лежал в центре стола. Паруйр, приехавший сюда прямо с аэродрома, поглядел на все это великолепие и вдруг, упав головой на стол, разрыдался — только плечи его судорожно тряслись. Я ничего не мог понять. "Что с тобой?" — спросил я. "Прости, Женя, — сказал он, — я должен уйти. . . Я только что был у нас в деревне — армянский народ голодает. . . " Бескожий человек. . . Все он чувствовал своими даже кожей незащищенными нервами.
— Вы сейчас мало живете в России, предпочитая Штаты, Европу. Почему? И как вам живется "под кожей Статуи Свободы"?
— Кто сказал, что я мало живу в России? Мы все мало живем на свете — вот в чем проблема, потому что нам не хватает времени на шар земной и на свою страну в том числе. Паспорт у меня русский, но у меня есть грин-карта, дающая право на работу и безвизное жительство в США. В Америке у меня есть постоянная очень хорошая работа в городе Талса, (штат Оклахома) , где я являюсь почетным гражданином, как, впрочем, и еще в 6 городах США. Это город, где живут около 400 тысяч человек — в самом сердце Дикого Запада, город ковбойский и нефтяной, но и университетский. Я веду по-английски два курса — русскую литературу и кино — русское и европейское. Но, конечно, когда я читаю стихи, то делаю это по-русски. Молодые американцы, которые знают и Пастернака, и Гумилева, и Ахматову, и Цветаеву, и Есенина — уже никогда не будут чувствовать Россию своим врагом. А моя жена Маша преподает русский язык в школе. У нее на данный момент 15О учеников, и она недавно получила звание лучшей преподавательницы 2006 года всего штата. У нас двое детей — Митя (16 лет) и Женя (17). Митя интересуется компьютерами, а Женя — историей и играет в школьном джазе на трубе.
Мне грех жаловаться — я был первым, кто еще во времена холодной войны пробил железный занавес и стал читать стихи за рубежом. Я был в 94-х странах, и мои стихи переведены на 72 языка мира. Но я делал это не только для себя. Когда стал депутатом при Горбачеве, именно я поставил вопрос об уничтожении так называемых "выездных комиссий", проверявших наших граждан на лояльность. Я горжусь тем, что принимал участие в отмене однопартийной системы, цензуры, и тем, что мы остановили войну в Афганистане. Хотя я был на баррикадах в августе 1991 года, при Ельцине мое пребывание в парламенте счел невозможным и отказался принять из его рук орден Дружбы Народов в связи с тем, что он с преступной неосмотрительностью развязал войну в Чечне, которая привела, как я и предсказывал, к долгому кровопролитию. Мне было настолько больно видеть коррупцию так называемой демократии, которой я искренне отдал столько сил, что предпочел уехать, когда меня пригласили на преподавание в США, хотя и не предполагал, что это так долго продлится. Но есть и определенное преимущество, когда живешь сразу в двух мирах.
— Пишите ли вы сейчас стихи, издавали ли новые книги? К сожалению, с некоторых пор ваши поклонники лишились информации, и, наверное, последнее, что известно широкому читателю, ваши стихи, ставшие текстом песни к саундтреку фильма "Доктор Живаго".
— Увы, нормальный книгообмен между Россией и Арменией нарушен. До Армении, по-моему, перестали доходить мои книги с 1991 года. Мой роман о путче "Не умирай прежде смерти", вышедший в 1993 году, получил тогда же премию имени Джованни Боккаччо в Италии и был издан крупнейшим американским издательством "Рэндом Хаус", а до Еревана, кажется, не добрался. Сейчас в издательстве "Зебра" вышел трехтомник моей избранной прозы. А за последние лет десять вышло не менее десятка поэтических книг, среди них совершенно новая книга "Памятники не эмигрируют". Спокойная работа в университете позволила мне закончить в 1995 году гигантскую антологию русской поэзии XX века "Строфы века", сейчас завершаю новую работу "10 веков русской поэзии", начиная со "Слова о Полку Игореве" и кончая современностью — это будет большеформатный трехтомник. Отпуск у меня большой — полтора месяца зимой и три с половиной месяца летом, и я провожу его не только в Москве, но и в Сибири, где три года назад открыли Музей поэзии в реставрированном доме моего детства на станции Зима.
Выступления с чтением стихов для меня не менее важны, чем книги. Этим летом я побывал в Италии, где получил престижнейшую премию поэта Монтале, в Болгарии, где получил национальную премию Христо Ботева, на Кубе, в Румынии, где получил орден из рук президента, в Германии, в Латвии. После Армении меня ждут в Украине, а весной в Брянске, Сальвадоре, Гватемале, Чили, где уже опубликовали указ о награждении меня высшим государственным орденом Освободителя О. Хиггинса. Но главным образом я все-таки выступаю в России, где возродил поэтические выступления и в Политехническом музее, и в Кремлевском Дворце Съездов, и в других бывших республиках СССР. Я горжусь тем, что Шеварднадзе, человек, которого я уважаю до сих пор, перед своим уходом вручил мне орден Чести Грузии. Глубочайше переживаю трагическое ухудшение официальных отношений между Грузией и Россией. Надеюсь, что грузинская и русская интеллигенция с честью выдержит это испытание и не даст себя втянуть в конфликт, сделав все, чтобы уберечь наши народы от разрушения многолетних братских связей.
— Вы — поэт поколения, которое собирало залы не только в Политехническом музее, но и целые стадионы. Как вы относитесь к тому, что сегодня молодежь в телеэфире называет шестидесятников и вообще любовь к поэзии "признаком хлипкости и никчемушности"?
— Те, кто считает любовь к поэзии "признаком хлипкости и никчемушности", — трусы, боящиеся собственного сердца. Сейчас происходит процесс деинтеллектуализации политики, и молодежь, интеллигенция должны не игнорировать политику, а вступать в нее, чтобы ее изменить.
— Как вы относитесь к тезису "цивилизация съела культуру"?
— Цивилизация без культуры может называться только канализацией.
— Сегодня культурные связи между нашими странами во многом ослаблены. Как их возродить и стоит ли это вообще делать?
— Самым трагическим в развале Советского Союза было не разрушение однопартийной системы и насильственного огосударствления всей экономики, ставшей негибкой, неуклюжей — это так или иначе должно было произойти, а к несчастью, последовавшая вслед за этим духовная разобщенность. Берлинская стена была разрушена — туда ей и дорога, но у нас начали вырастать и классовые стены между людьми, и стены между бывшими нациями Советского Союза, которые страдали от одних и тех же репрессий и нехваток, но жили одними и теми же надеждами и радостями, читали одни и те же книги и вместе победили фашизм. А в случае с Арменией — одной из самых древнейших стран христианства — нас еще связывает и религия. Да кто в мире еще может так понять друг друга, как мы — армяне и русские? Но если окаменевшие книги Матенадарана вызывают гордость за культуру человечества, то окаменение в духовных отношениях вызывает только боль и горечь. Посмотрите, как упало искусство поэтического перевода, а ведь какие переводческие шедевры, начиная с брюсовских и кончая межировскими, были в истории наших взаимоотношений. Армянские поэты, читающие стихи в России, русские поэты,, читающие стихи в Армении, — раньше это было нашей взаимно необходимой, нормальной духовной жизнью, а сейчас стало редкостью. Означает ли это, что необходимость в этом исчезла? Нет, и вы и мы теряем очень многое. Конечно, и у вас, и у нас сегодня множество проблем, но, повторюсь, поэзия, культура вообще никогда не должны попадать в категорию "не до этого было".
